Алексей Скульский «Лошади». Заметка

Лошади

03.11.2014

Улица Чонгарская, на которой жила наша семья, в конце 50-х — начале 60-х была вымощена булыжником. Летом по ней изредка проезжали машины, а часто — телеги с лошадьми. Почти всех извозчиков (и их лошадей) я знал по именам. Двое извозчиков работали в двух ближайших больницах, возили белье и пищевые отходы. Еще двое — вывозили мусор из наших дворов. Еще один работал в Детском саду. У некоторых телег были деревянные колеса, а у некоторых — с резиновыми шинами. Нам, мальчишкам, интереснее были деревянные, потому что они страшно скрипели и стучали по булыжникам, и нас, посаженных в телегу прокатиться, сильно трясло. Зимой было еще интереснее. У нас был уличный водопровод с колонками. В морозы колонки отогревали. Приезжал извозчик на специальных санях, на которых был маленький паровозик с трубой, но без колес. Из трубы валил черный дым. В котле был кипяток, которым извозчик «проливал» колонку. Мы ждали, когда он закончит работу, потом цеплялись за сани и катились до «главной улицы». Там надо было отцепляться, и чтобы мы не забыли об этом, извозчик прикрикивал на нас и замахивался вожжами.

* * *

В конце 60-х мой брат Миша, после изрядного употребления портвейна со своими друзьями, решил немедленно объясниться в любви одной канавинской девушке. Для этого они угнали местную рыжую и уже не молодую лошадь, запряженную в телегу с резиновыми шинами(хозяином лошади был Вяткин, работавший извозчиком в 7-ой больнице), уселись втроем в эту телегу и погнали от Дворца культуры им.Ленина к вокзалу. С гиканьем, криками и песнями. Акция не вполне удалась. Добиться взаимности у девушки не получилось. Попали в милицию. Лошадь вернули Вяткину, который всех немедленно простил (двух его сыновей и дочь все участники угона хорошо знали — жили по соседству). Лошадь не пострадала (ее спасло то, что один из друзей, Саша Ф., большой любитель животных, все время кричал моему брату: «Не загони коня!»).

* * *

В 1970 году я впервые поехал «на картошку». Зашел за Осиком, мы с ним учились в одной группе. Их семья жила в частном доме в Холодильном переулке за Дворцом им.Ленина. Осик как раз получал последние наставления от родителей как себя вести в деревне. Родители его, дядя Арон и тетя Вера, обычно говорили на русском, но в тех случаях, когда детям не надо было знать, о чем они говорят, они переходили на идиш. Оба их сына все понимали и на идиш, но делали вид, что не понимают. Дядя Арон сказал что-то на идиш, потом подозвал Осика к себе, распотрошил на нем шарф, выдернул его концы наружу и сказал традиционное: «Что ты какой растерзанный?». Он всегда так делал. Еще он всегда начинал рассказывать что-нибудь про свою молодость со слов: «Когда я учился на экономическом…». Мы так и не узнали, что это был за «экономический» — то ли факультет, то ли ВУЗ, то ли еще что. Диплома у него, вроде, не было никакого. Это я знаю, потому что при мне Осик как-то сказал отцу, что можно жить без диплома, мол, ты же живешь. Тот подумал и сказал фразу, которую я с тех пор люблю и очень часто в последнее время использую: «Ты никогда не узнаешь столько, сколько я уже забыл!». Потом тетя Вера что-то сказала на идиш мужу, а Осику по-русски: «Я тебя умоляю, веди себя прилично. Это же настоящая деревня». Когда мы вышли из дома, я спросил у Осика, о чем они говорили. «Да они просто в деревне никогда не были, волнуются».

Мы ехали сначала на электричке, потом на грузовиках по проселочным дорогам. Доехали только к вечеру. Это был самый удаленный в области Шарангский район. Жуть как далеко. Устроили нас в какой-то грязной полуразвалившейся избе. А со следующего дня мы начали работать. Осик вызвался работать извозчиком, вывозить убранный картофель с поля. С нашей бригадой работали, кроме Осика, два извозчика. Были они совершенно одинаковые: одного роста, телосложения, в одинаковых кепках, телогрейках и сапогах, с абсолютно одинаковым выражением лиц, — как однояйцовые близнецы. При этом между собой они не были ни близкими, ни даже дальними родственниками. Первые два дня Осик от них отличался, но на третий день он стал точно таким же, как его коллеги. Это превращение заметили все. И по виду, и по резко изменившемуся лексикону, в котором нематерных слов практически не осталось, Осик сравнялся с местными. Как-то вечером, после работы мы обсудили этот удивительный факт и пришли к заключению, что профессия откладывает более чем серьезный отпечаток на человека. Я напомнил ему слова тети Веры о том, как надо вести себя в деревне. Смешки и подшучивания вынудили Осика сменить амплуа, он стал грузчиком, но весь месяц он ходил на конюшню и кормил морковкой «свою» лошадь.