Алексей Скульский «14 декабря». Рассказ

14 декабря

14.12.1952

Я родился в воскресенье. На углу улиц Советской и Коммунистической была железнодорожная больница. Моя тридцатилетняя мама работала в ней хирургом. Там же, кроме хирургических, было несколько акушерских коек. На седьмом месяце беременности я быстро и досрочно появился на свет с признаками недоношенности, а маму прямо во время ее дежурства разместили на одной из этих коек. Тогда меня впервые признали «бесперспективным». Мамины коллеги деликатно начали готовить ее к тому, что я долго не проживу. Мама забрала меня домой. Там вместе с бабушкой они меня выходили. Бабушка потом рассказывала мне, что зима 52-го была очень холодной, и что своим спасением я обязан печке и ее пуховому платку, в который меня заворачивали. У папы я был третьим сыном, у мамы – вторым.

Здание, в котором я родился, до революции занимал публичный дом. Видимо, из дорогих. Кое-какой реквизит сохранился до семидесятых, в частности, огромного размера зеркало в багете, располагавшееся на втором этаже и встречавшее каждого, кто поднимался по парадной лестнице. Оно явно было льстивым, делая толстых заметно стройнее, малорослых – заметно выше, а прыщавых– гладкокожими. Еще у лестниц там были чугунные перила с отделкой из очень красивой и гладкой древесины. Все это я разглядел, когда мне уже было лет 10-11. Я приходил тогда к маме на дежурства и шатался по больнице, пока она кого-нибудь оперировала. На перилах можно было прокатиться. И потом, в 25 лет, когда лежал в этой больнице с воспалением легких. Я представлял, как поднимающийся на второй этаж гость заведения непременно оказывался перед этим самым зеркалом. Поправлял купеческий пробор посередине темени, подкручивал усы, вынимал из жилетного кармана серебряные часы на цепочке, щелкал крышкой и входил в зал, где его ждали пышногрудые канавинские красотки образца какого-нибудь 1910 или 1915 года.

14.12.1962

В этот день бабушка подарила мне гитару. Простая ширпотребовская семиструнная гитара была моей первой реализованной мечтой. В соседнем доме жил местный полупижон - полухулиган Вова Антонов, который был старше меня лет на пять. Он носил узкие брюки, пальто с цигейковым воротником-шалькой и круглым поясом, спущенным сзади, а на голове его красовалась очень модная тогда «московка» - цигейковая шапка «пирожком». Всего этого хватило бы для безоговорочного признания. Но он вдобавок открыто курил (не прятался за сарай, как мы, начинающие) и играл на гитаре. Ну, играл, это, конечно, громко сказано. В его арсенале было несколько простейших аккордов, так называемых «звездочек». Их ему хватало, чтобы аккомпанировать себе при исполнении двух-трех популярных блатных песен.

Я очень хотел научиться играть на гитаре. И вот она у меня появилась. Первую неделю я не выпускал ее из рук. В школу я тогда не ходил, так как болел простудой и сильно кашлял. Весь день бренчал, искал аккорды, пробовал извлекать звук. Получалось не очень хорошо, но я продолжал всякие эксперименты. Спал тоже в обнимку с гитарой, как будто кто-то мог ее у меня отнять. Играть я помаленьку научился. Сначала подглядел аккорды у Вовки Антонова, потом освоил шестиструнную гитару, а дальше все пошло само собой. В музыкальной школе я к тому времени уже был признан «бесперспективным» (педагоги не нашли у меня ни должного слуха, ни музыкального трудолюбия). А музыку я все-таки любил. И та, первая, подаренная бабушкой гитара, во многом определила мою дальнейшую жизнь: друзей и подруг, интересы, знакомства, музыкальный вкус, может быть, характер…

14.12.1972

К двадцатилетию я подошел с плохими результатами в образовании и хорошими - в личной жизни. В очередной раз я был признан «бесперспективным», о чем декан факультета доложил ректору мединститута. Мне он пообещал, что сделает все от него зависящее, чтобы я никогда не стал врачом. И он сдержал слово: оставил меня на второй год, мешал сдавать экзамены, придирался ко всему, пытался влиять на вузовских педагогов, принимавших у меня экзамены. Я не согласился с его планами, сдал «хвосты» и, несмотря на все его попытки исключить меня из института, продолжал учиться. Угрозами и действиями он невольно заставил меня учиться по-серьезному.

В этом же году я познакомился с девушкой, которая через несколько лет стала моей женой. В точном соответствии с жизненной ситуацией, волновали меня тогда два важнейших, как мне казалось, вопроса: кем быть и когда следует жениться.

Итак, кем быть? Раньше, когда я учился в старших классах школы и когда подавал документы в мединститут, этот вопрос у меня даже не возникал. Я не представлял, что можно хотеть чего-то другого. Я точно знал, что буду доктором. Что стану лечить больных, дежурить по ночам в больнице, разглядывать рентгеновские снимки и кардиограммы, спорить с коллегами. Усталым, но удовлетворенным буду выходить после операции покурить на старинную лестницу с перилами. Буду видеть свое отражение в огромном зеркале. Как в маминой больнице. Конфликт с деканом и угроза исключения из института заставили меня задуматься о правильности моего выбора. Я пытался представить себя кем-нибудь еще, кроме доктора. К тому времени я успел поработать дворником, грузчиком, проводником вагонов, монтером пути, художником в «анатомке», музыкантом на свадьбах. Но все эти работы я воспринимал как временные, годные лишь на период, пока учусь главному. Воображение вновь рисовало мне картину: я уже солидный, с седыми висками, в окружении молодых учеников совершаю обход больных, говорю что-то очень умное… Благодарные больные жмут мне руку при выписке… и все в таком духе. Именно с того Дня рождения, в 1972-ом, я перестал сомневаться в выборе профессии окончательно.

Второй вопрос – о женитьбе. В том, что я встретил девушку, с которой готов был прожить жизнь, я не сомневался. Но два обстоятельства удерживали меня от решительных действий: не было денег и, следовательно, надо было ждать получения диплома; а еще, два моих старших брата были неженатыми (конечно, это не могло иметь серьезного значения, но косвенно указывало на то, что жениться мне еще рано). Я решил подождать сколько возможно, а затем поступить по обстоятельствам. В итоге, через два года я женился первым из братьев, еще студентом 4-го курса. Удивительно, но я оказался прав. Прошло сорок лет, а я ни разу не пожалел о своем решении, принятом тогда, в 1972 году. Горжусь.

14.12.1982

Незадолго до своего тридцатилетия я стал отцом и патологоанатомом. Оба эти новые качества коренным образом изменили мою жизнь.

Дочка была долгожданным ребенком. Несколько лет моя жена и я боролись за ее появление. Сначала – просто с удовольствием, затем - с удовольствием, но с некоторым сомнением в успехе, а еще через какое-то время – уже с помощью врачей. В результате накопилось большое количество рентгеновских снимков, данных лабораторных анализов, разных справок и заключений, весьма противоречивых. Вроде бы все было нормально, только беременность не наступала. Наконец, когда надежды почти не осталось, нам встретился по-настоящему хороший доктор, Илья Борисович Дыкман. На первой же консультации он выслушал мою жену, долго листал документы, разглядывал снимки, а затем свернул все это в трубочку и выбросил в мусорное ведро со словами: - Все это неубедительно! Я Вас вылечу.

И вылечил, дай бог ему здоровья и долгих лет. Он давно уехал в Израиль, и я не знаю, жив ли он еще. Через год у нас родилась дочь.

Вообще, долгожданные дети, по моим наблюдениям, часто становятся жертвами своих безумных родителей. Избыточная опека, исключительное внимание, изоляция от всего, что может представлять хоть какую-нибудь опасность, формируют эгоистичных и плохо приспособленных к жизни детей. Трудно за это винить родителей, ведь этими чувствами и поступками невозможно управлять. Несмотря на то, что нам, как я надеюсь, удалось этого избежать, даже теперь, когда у дочери уже десять лет как своя семья, и мы не живем вместе, с мыслями о ней мы с женой просыпаемся и засыпаем каждый день. Только к вечным тревогам и страхам за дочь добавились теперь тревоги и страхи за внучку.

Тогда, в 1982-ом, жизнь состояла из пеленок, подгузников, бесконечной стирки, глажки, молочной кухни, таскания коляски и непрерывного желания спать. Я научился спать стоя в автобусе: для устойчивости обхватывал стойку на задней площадке рукой и мгновенно засыпал. Иногда проезжал свою остановку. Ночью жена старалась меня не будить. Какое-то время я спал на раскладушке в пятиметровой кухне нашей однокомнатной «хрущовки», под сохнущими пеленками. И при этом я постоянно ощущал себя счастливым человеком. И именно в это время мне пришлось осваивать новую профессию - патологоанатома.

Как получилось, что я стал заниматься этой весьма экзотической профессией, я и сам объяснить не могу. Многое просто совпало тогда. Я несколько лет проработал терапевтом в стационаре, в основном имел дело с инфарктными больными. Смертность в отделении была очень высокой, и я вынужден был присутствовать на вскрытиях. Иногда это помогало разобраться в том, как развивалась болезнь, понять верно ли был установлен прижизненный диагноз, правильно ли проводилось лечение. Иногда оставались вопросы, ответов на которые от патологоанатома я, как лечащий врач, не получал. С профессиональной точки зрения в морге мне было интересно и полезно. А тут еще вызвал меня как-то главный врач больницы и начал разговор о вступлении в партию. Мол, иначе не станешь заведовать отделением, всю жизнь просидишь в рядовых врачах. А вступишь в партию, сделаю тебя своим замом, со временем займешь мое место и так далее. Отказываться в то время от такого предложения напрямую было нельзя. Я сказал, что не чувствую себя достаточно созревшим для вступления в партию, что буду работать над собой, изучать работы Ленина, Маркса и Брежнева, что это предложение большая честь для меня, но пока я к такому серьезному шагу не готов. Тот главный врач был далеко не дурак, иронию мою оценил, но виду не подал.

— Ну–ну, — говорит, — Изучай, а как изучишь — приходи.

Я решил не ходить. Авось пронесет. Через пару недель состоялся с ним второй разговор, из которого я окончательно понял всю свою «бесперспективность» в этой больнице. Шел после разговора, обдумывая дальнейшую жизнь, и встретил на улице бывшего сокурсника, который работал патологоанатомом, и тот рассказал мне о вакансии и даже обещал помочь. Я взял да и согласился.

14.12.1992

Мое сорокалетие попало на период между путчем и расстрелом Белого дома. На зарплату врача, которая составляла тогда 8-10 долларов, прожить было невозможно. Я работал на три ставки, но и это не могло решить задачу выживания. Рядом стремительно богатели первые кооператоры, рэкетиры и проститутки. Представители этих новых для нашей страны профессий стали очень популярными. Все они были местными, никто их к нам не засылал, мы их знали — с кем-то жили по соседству, с кем-то учились в школе или институте. И вот они уже проезжают мимо тебя на «мерседесах», играют в многочисленных казино, расслабляются в ночных клубах (бывших советских кинотеатрах). Но это чуть позже. Пока приватизация не началась.

Я получил высшую категорию врача-патологоанатома, но зарплата не увеличилась. Мне тогда казалось, что хуже уже не будет, что жизнь, наконец, наладится. И уж никак не думал я, что еще через год выучусь плести игрушечных собак в стиле макраме, что будем всей семьей делать эти игрушки и сдавать в кооперативный магазин сувениров, и что этот заработок, а вовсе не врачебная зарплата, позволят прокормить семью. Осознав свою полную бесперспективность как врача, я начал заниматься всем, что подворачивалось под руку — сочинял музыку, издавал газету, преподавал анатомию, даже был научным консультантом в фирме моего приятеля. (Фирма производила лазеры для ветеринарии и не только. Вершиной своей пестрой деятельности в этом качестве я считаю разработанный мною хроматографический метод ранней диагностики стельности коров после искусственного осеменения). Бросить специальность врача совсем я не решался. Но дошло и до этого, только случилось это уже в конце 1997 года. А пока на шкале времени я был ровно посередине между двумя уже перенесенными полостными операциями и предстоящей реабилитацией в санатории для перенесших инфаркт миокарда.

14.12.2002

Пятидесятилетие застало меня в качестве телеведущего и автора программы «Суть дела». То, о чем мечтают многие и многие журналисты, к чему идут кривыми карьерными тропами в течение десятилетий, досталось мне весьма неожиданно и, вероятно, совершенно не заслуженно. По стечению обстоятельств. Мой друг детства и одноклассник стал директором телерадиокомпании. Пригласил попробоваться на ведущего телевизионной программы. Я согласился. Работа мне понравилась. К 2002 году я уже три года отработал на телевидении. Если учесть, что программа моя выходила в эфир пять раз в неделю (каждый будний день), то за три года, подготовив более полутысячи программ, я превратился в опытного телевизионщика. Я брал интервью у губернаторов и министров, ученых и артистов, священников и бизнесменов. Писал сценарии к фильмам, придумывал рекламные ролики, зарабатывал на выборах. У меня появились ученики — молодые, амбициозные, некоторые, к тому же, талантливые. Наступал период активной коммерческой деятельности, свои АНО, ООО, ИП. Но в это же время политическая картина в стране начала меняться. А с ней менялось и телевидение. Закончился период относительной свободы, и я постепенно превратился в бесперспективного журналиста для государственной телерадиокомпании, в которой я проработал 10 лет.

14.12.2012

До этой даты осталось несколько месяцев. Пишу заранее, так как на 21 декабря индейцы Майя назначили конец света. По их расчетам, если я даже доживу до пенсии, то не смогу ни разу ее получить. Обидно. Я опять бесперспективный. И напрасно коллеги готовят мне подарок — молочный бидон с надписью «Никого впереди». Правильнее было бы написать на нем «Ничего впереди». Впрочем, посмотрим.