Алексей Скульский «Дальнее Захарово». Рассказ

Дальнее Захарово

Несколько лет тому назад наша группа снимала фильм, посвященный одному древнему нижегородскому селу. Снимали летом. Места глухие, в давнем прошлом — разбойничьи. За прошедшие столетия вокруг, да и в самом селе, похоже, мало что изменилось, разве только людей поубавилось, да домов стало меньше. Ну, и разбойников нет. Перевелись, наверное. Или стали другими.

Лес кругом — красивый, грибов и ягод полно. Озера в окрестностях хоть и не велики, но рыба в них водится: видел мальчишек с удочками и карасями на кукане. Воздух такой чистый, что выходишь из машины и сразу начинаешь зевать от избытка кислорода. В деревне, как мне кажется, городскому человеку очень трудно поначалу — все время хочешь есть, спать и выпивать.

В бытовом плане — село обычное. Как везде в российских деревнях: вода — из колодца, туалеты — на улице, бани у кого — по-белому, у кого — по-черному. А кругом заросли крапивы, грязь и полное бездорожье в сочетании с клумбами в палисадниках и тщательно обработанными огородами «на задах». Церковь восстановлена, и дом местного священника аккуратный и ухоженный. Пока снимали кино, поговорили со многими людьми. И о жизни, и о смерти, и о боге. И о том, почему живем так, как живем, ведь на дворе ХХI век… И о пьянстве поголовном, и о том, что мужики до сорока не дотягивают, о капитализме, пришедшем на смену социализму. О многом поговорили. Точнее всех и на удивление кратко описал сельскую жизнь пожилой спитого вида мужик в телогрейке и сапогах (а было уже совсем тепло, даже жарко), к которому остальные обращались почтительно — Петрович.

— И тогда жили херово, и сейчас херово живем, — чеканно сформулировал он, махнул рукой, мол, отвяжитесь вы с вашими глупыми вопросами, и пошел нетвердой походкой прочь. Я ему вслед кричу:

— Петрович! А когда «тогда»?

— Да всегда, бля…, — не поворачиваясь, отрезал он и пошел дальше.

Ну, не все так жестко со мной разговаривали, конечно. Многие от видеокамеры и седого журналиста с микрофоном становились лояльными, начинали хвалить село, руководство, даже президента. Выключишь после этого камеру, уберешь микрофон, сядешь с той же теткой на скамейку перед домом, и тут она расслабится да и ввернет что-нибудь от души:

— Говнюки они, — и показывает пальцем куда-то вверх, на небо. — Эх, что говорить! Плохо живем… Хоть и не голодаем, и одеты, и обуты, вроде, а как-то не весело. Плохо. Раньше интереснее, что ли, было… Ждали чего то, может, а теперь не ждем.

— А что ж в камеру это не сказали? Всё начальство хвалили? — спрашиваю я.

— Так от людей стыдно… Надо хорошее говорить. Плохое они и так знают.

Грустно от всего этого было на душе. Нет у этого села будущего. Прошлое есть, а будущего нет. А у тысяч сел и деревень вообще ничего нет, ни светлого будущего — ни темного прошлого. Все серое. А жить надо. И люди вроде стараются, а просто очень многое от них не зависит. Определяют их жизнь где-то далеко-далеко… Но вообще-то я не об этом рассказать хотел. Но так иной раз получается: начнешь про одно, а потом цепляется другое, третье, а там уж и забыл про что собирался рассказать. Горячий привет Альцгеймеру.

Так вот, спонсором фильма был уроженец этого села, а ныне — олигарх регионального значения. Олигарх — мужик правильный, если б не он — село бы, наверное, окончательно загнулось. Совсем еще не старый, не злоупотребляющий, не зазнавшийся, он, по рассказам местных, много помог селу, в основном с работой — построил ферму, закупил племенных коров, что-то из техники купил. Церковь тоже помог восстановить. На проведение праздников в селе денег давал, на ремонт школы. Вот и на кино нашел денег, чтобы в День села в клубе земляки на себя со стороны посмотрели.

В День села был организован большой праздник. Из ближних и дальних городов приехали пробившиеся в другую жизнь земляки, в основном, начальники средней руки. Но были среди них и представители творческой интеллигенции: сын писателя, уроженца этих мест, представлял его книгу об истории села, изданную как раз к празднику (он же, то есть сын — мой партнер и продюсер, но о нем речь впереди); еще певица была с грустными собачьими глазами (лауреат каких-то всероссийских конкурсов народной песни); еще был доцент-гуманитарий с синюшным лицом и нефиксированным взором. Сводный (из двух ближайших деревень) старушечий хор с кокошниками и сарафанами пел «Ивановну» под баян. Баянист, одетый в рубаху-толстовку с кушаком, в сдвинутой на бок фуражке с бумажным цветком, но в обычных черных брюках и ботинках, был очень серьезен, плохо попадал в нужные басы, но компенсировал недостатки фальшивого аккомпанемента четкими и громкими движениями правой стопы, которой он отбивал ритм.

Праздник начался на улице перед клубом, а потом переместился в клуб. После хора наступило время кино. Через проектор вывели изображение на большой экран, свет приглушили и пошло. Я сидел в этом зале в последнем ряду и видел реакцию многих зрителей — тех, что были передо мной. И хотя за последние десять лет я много разных сюжетов и фильмов сделал, но непосредственной зрительской реакции видеть не довелось. Телевидение не дает такой возможности.

Люди в зале одобрительно кивали, иногда смеялись, некоторые громко комментировали то, что происходило на экране. Я почувствовал, что кино, в целом, захаровским жителям понравилось, и на душе у меня стало поспокойней, а до этого я виду не подавал, но все же волновался. В зале зажгли свет. Меня попросили сказать несколько слов. Я поздравил всех с Днем села, извинился за то, что в кино не попали все, попросил не обижаться, если что-то увидел не таким, каково оно на самом деле.

Когда вышел из клуба на улицу покурить, остро почувствовал желание выпить и съесть что-нибудь. Ко мне подходили местные жители, говорили какие-то необязательные слова, благодарили. Подошел и олигарх. Сказал, что ему понравился фильм, что получилось честно, как есть. Тут я окончательно успокоился, и в этот момент завклубом позвала некоторых (шепотом, чтобы не привлекать внимания) в библиотеку, где, как оказалось, накрыт стол для VIP.

Конечно, за свою жизнь мне приходилось выпивать в самых разных местах. В частности, на чердаках и в подвалах, в сараях и подъездах, во всех без исключения видах транспорта, в зрительных залах театров и за кулисами, в кабинетах крупных и мелких чиновников, в разных анатомках и моргах, в общественном туалете (это было в Доме работников торговли в разгар антиалкогольной кампании 86–87 годов, собутыльниками были три поэта — Аркадий Сигал, Игорь Чурдалев и Игорь Иртеньев — там я впервые услышал в авторском исполнении иртеньевское:

«И неимущим, и богатым
Мы в равной степени нужны», —
Сказал патологоанатом
И вытер скальпель о штаны…

Но в сельской библиотеке я выпивал впервые. Длинный стол располагался между полками с книгами, так что любому из гостей было также легко дотянуться, не вставая, до томика Пушкина или Толстого, как до соленого огурца или жареной курицы. Водка и закуски имели заметно больший успех у собравшейся публики, чем потрепанные классики.

Сами писатели не по-доброму, с осуждением смотрели с портретов, развешанных по стенам, на происходящее в библиотеке. Особенно недовольным казался Есенин, хотя, как известно, был запойным, любил покуролесить, и кому-кому, но никак не ему укорять нас за это. Тем временем глава местной администрации предоставил слово олигарху, тот поднял пластиковый разовый стакан и монотонно произнес невыразительный тост о процветании села. Одно место в его речи привлекло мое внимание своей откровенностью:

— Вот земляки мне говорят, что дом я строю очень большой и дорогой. Это правда. Но ведь, построй я маленький дом — уважать не будут, скажут жадный. Пусть уж будет большой.

Выпили за большой дом и процветание села. Закусили. Вышли с олигархом покурить на крыльцо. Я сказал ему, что он молодец, мол, много для села делает. И что-то меня понесло, вдруг, с водки, наверное, или библиотека навеяла. Говорю, а вот хорошо бы водопровод провести, башню водонапорную построить, а уж если еще и канализацию забабахать, то на века его, олигарха, имя будет золотыми буквами вписано в историю села. А людям-то какое облегчение. Он задумался ненадолго, посмотрел на меня выразительно и говорит:

— Нет, это не то. Я вот думаю часовенку на кладбище построить. Это будет правильно. Это запомнят.

Я потом много раз вспоминал эту «часовенку». Это целая национальная философия. Именно она лежит в основе нашей жизни. Для себя у них большой и дорогой дом со всеми удобствами, для остальных — «часовенка». О душе не забывают. Каким-то особенным чутьем они понимают, что сработает на их имидж, а что — нет.

Надо сказать, что продюсером нашего фильма и человеком, через которого мы получили этот заказ, был мой постоянный партнер по всей телевизионной и радийной деятельности, а также отчасти мой ученик, отчасти начальник, сын писателя — уроженца этого села — Сергей. Он убедил олигарха дать денег на фильм, а заодно помочь издать книгу отца об истории села. Благодаря нему, а вовсе не из-за фильма, я оказался за VIP столом. Он принадлежал фамилии, которую носила половина села Захарова, был сыном писателя, да еще и сам — журналист и продюсер. Для села этого более чем достаточно, чтобы тебя все знали и уважали. В задачи Сергея, помимо прочего, входило присматривать за мной, чтобы я не наговорил олигарху чего-нибудь такого, после чего нам не только новых заказов не получить, но и за старые денег не дождаться (есть у меня склонность «резать правду — матку», когда выпью). Он вовремя почувствовал опасность и появился как раз тогда, когда я собрался обсудить с олигархом проект «часовенка». Разговор сразу, как бы сам собою, перескочил на нейтральные темы, а вскоре и вовсе прекратился к общему удовольствию. Олигарх вернулся в библиотеку, а мы с Сергеем обсудили «часовенку», но без посторонних.

— Вот скажи мне, ты же историк по образованию, — приставал я, — почему каждый раз, когда у русской деревни появляется шанс обзавестись водопроводом, канализацией, теплым сортиром или нормальной дорогой, откуда ни возьмись, появляются попы, Бердяев, Соловьев, Достоевский, соборность, монашество — кто и что угодно, и вместо водопровода-либо часовенка, либо вообще ничего?

Сережу мой атеизм цепляет. Я это знаю и по мере сил стараюсь быть деликатным. Не то, чтобы он был верующим, нет. Но вырос в семье, где к вере относились с большим уважением, как к не обсуждаемой, но просто данной свыше традиции. Надо крестить детей. Иногда соблюдать пост. На пасху яйца красить. Вот и вся вера. Православным он ощущает себя, когда оказывается в чужой среде (я наблюдал это, когда мы ходили с ним на встречи со священниками в мечеть и синагогу), либо когда атеисты, вроде меня, «переходят грань». Но в этот раз религиозную дискуссию открывать не стали, решили просто вернуться в библиотеку и выпить еще, что мы и сделали с большим удовольствием.

Заканчивали праздничный вечер в Захарове танцами в клубе. Это для молодых. Кто постарше — разошлись по домам. Нас с Сергеем определили на ночлег в хороший крепкий дом неподалеку от клуба. Хозяйка — пожилая женщина, раньше заведовала клубом, активистка, участник художественной самодеятельности. Две ее гостьи — тоже уже не молодые — сидели с хозяйкой за круглым столом, когда мы пришли. Небольшая суета. Самогон. Солености. Пироги. Выпили за процветание села. Оказалось, все трое фанатично любят петь, регулярно собираются, выпьют по рюмке-другой и несколько часов подряд поют. Мы застали их уже поющими. И пели они еще часа три, не меньше. Уже перестала доноситься музыка из клуба, а они все пели и пели про то, как расцвела под окошком белоснежная вишня, про березку на опушке, про холостых парней города Саратова, про ивушку зеленую, над рекой склоненную…

Сил продолжать праздник у нас уже не было, хотя самогон еще оставался. Я ушел спать в баню. Сергей устроился в гамаке, натянутом между двумя старыми яблонями. Последнее, что я услышал от него: «Всю жизнь мечтал поспать в гамаке. Мечты сбываются» и через несколько секунд раздался его мощный храп. Сам я спал тревожно. Снилось бог знает что.

Сначала мне приснилась новая высоченная водонапорная башня, подозрительно похожая своей архитектурой на Дмитриевскую башню Нижегородского кремля. Она стояла прямо в центре села, на площади перед клубом. Над входом у башни был балкон, как во дворце у балерины Кшесинской, а на балконе стоял олигарх в красивом костюме. На площади под балконом — полно народу. Олигарх произносил речь, смысл которой я не очень понимал, но помню, что несколько раз прозвучали слова «водопровод», «канализация» и «часовня». Потом запел сводный хор, песня была мне незнакомой, но красивой, пели почему-то на латыни. Потом мелодия показалась мне более знакомой, а еще через пару тактов оказалось, что это «Лакримоза» из Реквиема Моцарта. Тем временем люди стали расходиться с площади, проходили мимо меня и некоторые, показывая в мою сторону пальцем, говорили злобно: «Он против часовни!». Прошел мимо меня и Петрович в телогрейке. Он крикнул: «Херово живем!» и икнул. И я вдруг тоже начал икать, как будто заразился от него. «Значит икота — заразна. А нас в институте учили по-другому», — подумал я. Сразу и как-то внезапно очень захотелось пить. Воды, почему-то не было. Я побежал к башне, вошел в ворота, стал подниматься по крутой лестнице, столкнулся нос к носу с олигархом, который спускался мне навстречу. Я икнул и попросил у него воды. «Не дам», — ответил он. «Ну, вот, воды не дает, наверное, и за кино не заплатит», подумал я. От этого мне стало совсем плохо. Я присел на ступеньку, и сразу же ко мне подошел какой-то старик. Я пригляделся, а это Лев Толстой с портрета. «Нельзя, — говорит, — в библиотеке водку пить». «Вас самого от церкви отлучили», — напомнил я ему и в холодном поту проснулся.

То, что я нахожусь в бане, я понял не сразу. А когда понял, продолжил анализ ситуации. Пить хотелось ужасно, язык прилип к нёбу. И икота тоже была. Я вышел из бани. Партнер мой Сережа громко храпел в гамаке, скрючившись до размеров школьника-подростка. Замерз, наверное. Интересно, ему тоже всякая дурь снится? Надо спросить. А может мне и не дурь снилась. Зигмунд все бы по полочкам разложил.

Я, наконец, нашел воду, вернее какие-то ее остатки в ковше. Выпил. В это время запел соловей (а может, еще какая птичка отряда воробьиных), и я подумал, что надо «начинать новую жизнь». Нельзя так выпивать, как в последний раз. Особенно в библиотеке.

Проснулся Сергей. Самочувствие у него было, судя по всему, не очень хорошее, но настроение вполне философское.

— Стоило моей мечте о гамаке осуществиться, как выяснилось, что ничего хорошего в нем нет: спать неудобно, криво и жестко, — доложил он. — Неужели разочарование обязательно наступает, когда мечта, наконец, реализуется?

— Чаще всего именно так и происходит, — подтвердил я.

— Тогда, давайте выпьем по рюмочке за пока еще не реализованные мечты и поедем с моей исторической родины жить дальше.

Праздник закончился. Когда мы выехали из села, повстречали идущих навстречу двух монашек. Похоже, что в Дальнем Захарове бурлила религиозная жизнь. Да, видно не бывать водопроводу и канализации в этом селе в ближайшие годы.