Алексей Скульский «Железнодорожник». Рассказ

Железнодорожник

Я сижу на веранде своего дома в деревне Жестелево и жду поезда. До железнодорожного пути меньше ста метров. Я и дом этот купил из-за того, что с веранды видна и слышна железная дорога. Наливаю себе рюмку водки и жду, а выпиваю, когда раздается гудок локомотива. Я уверен, что не сопьюсь. Во-первых, уже не успею из-за возраста, а во-вторых, поезда ходят редко, от одного до другого по три - четыре часа перерыв.

Жду. Наконец, раздается одиночный негромкий гудок, я опрокидываю в себя водку, надкусываю кислое яблоко, и тут же из-за деревьев появляется «дизель» с четырьмя вагонами. Уже темнеет, в вагонах включено освещение, и я даже вижу (или мне кажется) лица некоторых пассажиров. Несколько секунд – и состав скрылся из виду. Все. Следующий сеанс через три часа.

Все это я проделываю потому, что совершенно не равнодушен ко всему, что связанно с железной дорогой. Люблю ее запах, шум вокзалов, пустые платформы, стук колес, верхние полки плацкартных вагонов, жуликоватых проводниц, грязные вагоны-рестораны поездов южного направления, случайных попутчиков с их безудержным враньем и безграничной откровенностью. А еще люблю курить в тамбуре. И пить водку из граненого стакана, когда вагон трясется так, что выпить невозможно.

Я – железнодорожник в четвертом поколении. Мой прадед по материнской линии Яков Горячев работал путейцем еще в конце ХIХ века. Его сын и мой дед, Алексей Яковлевич, вскоре после Октябрьской революции 1917 года стал «красным инженером» и проработал на железных дорогах России до самой смерти в 1949 году. Мой отец, выпускник Харьковского института инженеров железнодорожного транспорта, был Почетным железнодорожником СССР, железнодорожным генералом (начальником грузовой службы). Мама моя была хирургом и главным врачом железнодорожной больницы. Брат Миша работал грузчиком на пакгаузах, электромонтером контактных сетей, буровым мастером (занимался изысканиями для проектирования и строительством железных дорог). И, наконец, я тоже был железнодорожником, даже несколько раз.

Первый раз я попал на железную дорогу формально, когда устроился работать дворником. Мой участок был возле «железнодорожных» домов, в одном из которых жила и наша семья. Меня все знали. Я был студентом первого курса. Осень и часть зимы я проработал нормально, а потом началась сессия и, как нарочно, повалил снег. Я не выходил на работу всего три или четыре дня (учил анатомию, зачет по «мышцам»), но снегу на участке за это время стало по musculus pectoralis major, то есть по грудь. Тогда все было строго, соседи пожаловались, и меня уволили. Работа дворника мне нравилась. Я долго не мог понять, почему мести улицу мне доставляет удовольствие. Думал, что из-за свежего воздуха, или потому, что я ярко выраженный «жаворонок» и люблю вставать в пять утра. Только через много лет я понял, в чем дело. Помогла мне в этом солидная дама, профессор математики из Москвы, с которой я ехал однажды в одном купе. Разговор тогда шел о том, кто как относится к своей работе, и дама (она преподавала математику в двух ВУЗах) сказала:

— Знаете, я двадцать пять лет преподаю высшую математику. И это занятие вымотало мне все нервы своей полной бессмысленностью. Я не люблю свою работу.

— Так бросили бы ее к чертовой матери. Занялись бы тем, что любите, - предложил я.

— Что люблю? – повторила она. - Я люблю мыть посуду. Мне нравится монотонный простой нетяжелый труд с возможностью немедленно видеть результат. Ну, не идти же мне посудомойкой! Вот и мучаюсь.

Мне, похоже, тоже нравилось быть дворником из-за немедленного результата. Но долгой радости не получилось. Увольнение – тоже немедленный результат.

На втором курсе я стал уже настоящим железнодорожником - полгода проработал монтером пути на станции Сортировочная. У меня был двусторонний жилет, я катал тележку с инструментами по одному рельсу, и даже научился заколачивать костыли - это огромного размера «гвоздики», которыми крепились рельсы к деревянным шпалам. Еще я научился ходить к месту работы через «горку», когда вагоны веером катились по множеству путей, а мне надо было их все пересечь. Сначала было очень страшно. Потом привык. В бригаде были здоровенные тетки под пятьдесят и, считая меня, всего два мужика. Очень тяжелая для женщин работа. А они делали ее с шутками, прибаутками. Одна, помню, все время пела одну и ту же песню: «Железная дорога, характеры крутые. Дорога-то железная, а люди золотые!», - и добавляла зачем-то, - «Бля!». Пела громко и фальшиво, но очень искренне. И это «бля» у нее получалось не как ругательство, а очень к месту и по-доброму. Замечательные люди там были.

Летом, после второго курса, я работал проводником железнодорожных вагонов. Это была веселая и беззаботная жизнь. Обычно студенты работали на южном направлении. Я ездил в Адлер. На этой работе я узнал многое. Меня научили подсыпать соду в заварку, чтобы чай был черным. Научили повторно использовать разовое постельное белье, брать безбилетников и прятать их от ревизоров, провозить неоплаченный груз в укромных местах вагона. Там я увидел первого настоящего миллионера. Он скупал пустые бутылки со всех составов, приходивших в Адлер, мешками. Платил нам по 8 руб. за мешок (100 штук), а сдавал государству по 12 руб., и на этом сказочно разбогател. На миллионера он совсем не был похож – обычный средних лет армянин с седыми висками, грустными глазами и классическим акцентом. Рассказывали, что у него несметные сокровища – две или три «Волги» и огромный дом на берегу моря. Тогда это казалось недостижимым богатством. Мы зарабатывали по 85 руб. в месяц, и чтобы получился миллион, надо было бы проработать тысячу лет, ничего не тратя. Но в молодости такие мелочи значения не имеют. Зато наш поезд всю ночь, после прибытия в Адлер, стоял в тупике на берегу моря, и мы, студенты-проводники, всю ночь проводили на берегу с дешевым портвейном и гитарой. За это нам еще и платили. Здорово!

Еще через год я стал железнодорожным грузчиком. Какое-то время работал на загрузке стирального порошка и хозяйственного мыла в пульмановские вагоны. Потом пару месяцев выгружал из вагонов-рефрижераторов туши говядины и свинины, сливочное масло и маргарин. Там я впервые видел много воровства, и мелкого (когда от туши кусок отрезают и прячут в специальный карман, а потом проносят через проходную) и крупного (когда туши вывозят через проходную в кузове грузовика, прикрыв каким-нибудь легальным грузом). Бригадир у нас был с говорящей фамилией Хапов, он часто повторял: «Кто что грузит, тот то и ест!».

Когда я окончил институт, то по распределению был направлен в железнодорожную больницу на станцию Шахунья, куда я, правда, не доехал. Но остался железнодорожником и целый год проработал врачом станции переливания крови. У нас был специально оборудованный, сохранившийся еще со времен Гражданской войны, старый и очень скрипучий вагон. В этом вагоне мы и работали, и жили. Нас цепляли к пассажирским поездам, в местах назначения загоняли вагон в тупик, и там мы разворачивали пункт сдачи крови. В этом вагоне я объездил всю Горьковскую железную дорогу. У меня даже было свое купе.

В то время у меня как у железнодорожника был билет формы 3К, по которому я мог неограниченно и бесплатно ездить любыми поездами в пределах Горьковской железной дороги в купейном вагоне. Кроме того, раз в год я мог ехать в любую точку СССР (и обратно) совершенно бесплатно, да еще провозить с собой детей. Всем этим я пользовался с немалым удовольствием.

Я совсем забыл сказать, что и жена у меня несколько лет проработала на железной дороге. Более того, она родилась в День железнодорожника. Ну, и как после этого мне не любить железную дорогу!

Я продолжаю сидеть на веранде. Передо мной полная рюмка водки. Скоро должен проехать «дизель». Я жду.